яндекс.ћетрика

Сему очень ждали.
И дождались.

upload_article__0_0_delay-in-speech-12

Когда уже потеряли надежду. Девять лет ожидания – и вдруг беременность!

реклама

Сема был закормлен любовью родителей. Даже слегка перекормлен. Забалован.

Мама Семы – Лиля – детдомовская девочка. Видела много жесткости и мало любви. Лиля любила Семочку за себя и за него.

Папа Гриша – ребенок из многодетной семьи.

Гришу очень любили, но рос он как перекати-поле, потому что родители отчаянно зарабатывали на жизнь многодетной семьи.

Гриша с братьями рос практически во дворе. Двор научил Гришу многому, показал его место в социуме. Не вожак, но и не прислуга. Крепкий, уверенный, себе-на-уме.

Гришины родители ждали Семочку не менее страстно. Еще бы! Первый внук!

Они плакали под окнами роддома над синим кульком в окне, который Лиля показывала со второго этажа.

Сейчас Семе уже пять. Пол шестого.

Сема получился толковым, но избалованным ребенком. А как иначе при такой концентрации любви на одного малыша?

Эти выходные Семочка провел у бабушки и дедушки.

Лиля и Гриша ездили на дачу отмывать дом к летнему сезону

Семочку привез домой брат Гриши, в воскресенье. Сдал племянника с шутками и прибаутками.

Сёма был веселый, обычный, рот перемазан шоколадом.

Вечером Лиля раздела сына для купания и заметила … На попе две красные полосы. Следы от ремня.

У Лили похолодели руки.

– Семен… – Лилю не слушался язык.

– Да, мам.

– Что случилось у дедушки и бабушки?

– А что случилось? – не понял Сема.

– Тебя били?

– А да. Я баловался, прыгал со спинки дивана. Деда сказал раз. Два. Потом диван сломался. Чуть не придавил Мурзика. И на третий раз деда меня бил. В субботу.

Лиля заплакала. Прямо со всем отчаянием, на какое была способна.

Сема тоже. Посмотрел на маму и заплакал. От жалости к себе.

– Почему ты мне сразу не рассказал?

– Я забыл.

Лиля поняла, что Сема, в силу возраста, не придал этому событию особого значения. Ему было обидно больше, чем больно.

А Лиле было больно. Очень больно. Болело сердце. Кололо.

Лиля выскочила в кухню, где Гриша доедал ужин.

– Сема больше не поедет к твоим родителям, – отрезала она.

– На этой неделе?

– Вообще. Никогда.

– Почему? – Гриша поперхнулся.

– Твой отец избил моего сына.

– Избил?

– Дал ремня.

– А за что?

– В каком смысле “за что”? Какая разница “за что”? Это так важно? За что? Гриша, он его бил!!! Ремнем! – Лиля сорвалась на крик, почти истерику.

– Лиля, меня все детство лупили как сидорову козу и ничего. Не умер. Я тебе больше скажу: я даже рад этому. И благодарен отцу. Нас всех лупили. Мы поколение поротых жоп, но это не смертельно!

– То есть ты за насилие в семье? Я правильно понимаю? – уточнила Лиля стальным голосом.

– Я за то, чтобы ты не делала из этого трагедию. Чуть меньше мхата. Я позвоню отцу, все выясню, скажу, чтобы больше Семку не наказывал. Объясню, что мы против. Успокойся.

– Так мы против или это не смертельно? – Лиля не могла успокоиться.

– Ремень – самый доходчивый способ коммуникации, Лиля. Самый быстрый и эффективный. Именно ремень объяснил мне опасность для моего здоровья курения за гаражами, драки в школе, воровства яблок с чужих огородов. Именно ремнем мне объяснили, что нельзя жечь костры на торфяных болотах.

– А словами??? Словами до тебя не дошло бы??? Или никто не пробовал?

– Словами объясняют и все остальное. Например, что нельзя есть конфету до супа. Но если я съем, никто не умрет. А если подожгу торф, буду курить и воровать – это преступление. Поэтому ремень – он как восклицательный знак. Не просто “нельзя”. А НЕЛЬЗЯ!!!

– К черту такие знаки препинания!

– Лиля, в наше время не было ювенальной юстиции, и когда меня пороли, я не думал о мести отцу. Я думал о том, что больше не буду делать то, за что меня наказывают. Воспитание отца – это час перед сном. Он пришел с работы , поужинал, выпорол за проступки, и тут же пришел целовать перед сном. Знаешь, я обожал отца. Боготворил. Любил больше мамы, которая была добрая и заступалась.

– Гриша, ты слышишь себя? Ты говоришь, что бить детей – это норма. Говоришь это, просто другими словами.

– Это сейчас каждый сам себе психолог. Псехолог-пидагог. И все расскажут тебе в журнале “Щисливые радители” о том, какую психическую травму наносит ребенку удар по попе. А я, как носитель этой попы, официально заявляю: никакой. Никакой, Лиль, травмы. Даже наоборот. Чем дольше синяки болят, тем дольше помнятся уроки. Поэтому сбавь обороты. Сема поедет к любимому дедушке и бабушке.
После того , как я с ними переговорю.

Лиля сидела сгорбившись, смотрела в одну точку.

– Я поняла. Ты не против насилия в семье.

– Я против насилия. Но есть исключения.

– То есть если случатся исключения, то ты ударишь Сему.

– Именно так. Я и тебя ударю. Если случатся исключения.

На кухне повисла тяжелое молчание. Его можно было резать на порции, такое тугое и осязаемое оно было.

– Какие исключения? – тихо спросила Лиля.

– Разные. Если застану тебя с любовником, например. Или приду домой, а ты, ну не знаю, пьяная спишь, а ребенок брошен. Понятный пример? И Сема огребет. Если, например, будет шастать на железнодорожную станцию один и без спроса, если однажды придет домой с расширенными зрачками, если …не знаю…убьет животное…

– Какое животное?

– Любое животное, Лиля. Помнишь, как он в два года наступил сандаликом на ящерицу? И убил. Играл в неё и убил потом. Он был маленький совсем. Не понимал ничего. А если он в восемь лет сделает также, я его отхожу ремнем.

– Гриша, нельзя бить детей. Женщин. Нельзя, понимаешь?

– Кто это сказал? Кто? Что за эксперт? Ремень – самый доступный и короткий способ коммуникации. Нас пороли, всех, понимаешь? И никто от этого не умер, а выросли и стали хорошими людьми. И это аргумент. А общество, загнанное в тиски выдуманными гротескными правилами, когда ребенок может подать в суд на родителей, это нонсенс. Просыпайся, Лиля, мы в России. До Финляндии далеко.

Лиля молчала. Гриша придвинул к себе тарелку с ужином.

– Надеюсь, ты поняла меня правильно.

– Надейся.

Лиля молча вышла с кухни, пошла в комнату к Семе.

Он мирно играл в конструктор.

У Семы были разные игрушки, даже куклы, а солдатиков не было. Лиля ненавидела насилие, и не хотела видеть его даже в игрушках.

Солдатик – это воин. Воин – это драка. Драка это боль и насилие.

Гриша хочет сказать, что иногда драка – это защита. Лиля хочет сказать, что в цивилизованном обществе достаточно словесных баталий. Это две полярные точки зрения, не совместимые в рамках одной семьи.

– Мы пойдем купаться? – спросил Сема.

– Вода уже остыла, сейчас я горячей подбавлю…

– Мам, а когда первое число?

– Первое число? Хм…Ну, сегодня двадцать третье… Через неделю первое. А что?

– Деда сказал, что если я буду один ходить на балкон, где открыто окно, то он опять всыпет мне по первое число …

Лиля тяжело вздохнула.

– Деда больше никогда тебе не всыпет. Никогда не ударит. Если это произойдет – обещай! – ты сразу расскажешь мне. Сразу!

Лиля подошла к сыну, присела, строго посмотрела ему в глаза:
– Сема, никогда! Слышишь? Никогда не ходи один на балкон, где открыто окно. Это опасно! Можно упасть вниз. И умереть навсегда. Ты понял?

– Я понял, мама.

– Что ты понял?

– Что нельзя ходить на балкон.

– Правильно! – Лиля улыбнулась, довольная, что смогла донести до сына важный урок. – А почему нельзя?

– Потому что деда всыпет мне ремня…

(с) Ольга Савельева